Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Грешен, злоумышлял на Ермошку, желал ему смерти. В остальном перед богом чист, – убежденно утверждал атаман.

– Вот уже двадцать лет никого не убиваю, леплю горшки, – смиренно преклонялся Евлампий Душегуб.

– Похитил на Успеньев день казну ордынскую на обгорелом Урочище. Закопал золото в огороде. А оно исчезло! – плакался Тихон Суедов.

– Повинен, украл овцу! – сознавался Гришка Злыдень.

Почему же Меркульев не покаялся, что согрешил с Нюркой Коровиной? Или он не полагает сие за грех? Нет! Он стесняется меня! Я для него друг больше, чем священник. Это не так уж плохо. В грехах он покается, успеет. Ответит и на страшном суде. А здесь, на земле, он обрел друга – меня!

Предугадывал отец Лаврентий и продолжения многих исповедей. Рассуждал он просто:

– Меркульев не сговорился с Нюркой. А на днях спросит ее, в чем она каялась мне. Отругает за откровенность, назовет дурой. Нюрка Коровина попытается исправить оплошку. И слушать ее будет смешно!

Произошло все именно так. На следующей исповеди Нюрка замельтешила глазами виновато и воровски:

– Каюсь, в прошлый раз обманула вас, батюшка. Не грешила я с Меркульевым. Оговорила его и себя!

– Бог все видит! – мудро отвечал отец Лаврентий.

– Грешен! Соблазнился на соседку, вдову Коровину, – винился в тот же день Меркульев, не ведая, что Нюрка пошла на попятную.

Отец Лаврентий представлял, как сегодня же вечером Нюрка похвалится перед атаманом: мол, отреклась я от сказанного! А Меркульев опять ее назовет дурехой! И будет он долго хохотать и улыбаться при встрече. В гости пригласит обязательно, устроит задобрительную попойку. И они поймут друг друга без слов.

Да и Дарья у него баба дошлая, все видит. Она, пожалуй, умнее мужа. Но преклоняется перед ним истинно. Почему же? И как-то осмелился спросить:

– За что обожествляешь мужа, Дарья Тимофеевна?

– Ни за кого бы больше не пошла. Ни с кем бы не ужилась. Он единственный. И мне почти равный!

– Как это понять? Почти равный! Я чуточку выше или ниже?

– Выше! Выше! – полезла в печь ухватом Дарья.

– Ниже! – серьезно и спокойно ответила Дуня.

– Не встревай, когда взрослые беседуют! Пшла вон! – осердилась Дарья… и добавила строго: – Не могет быть баба выше своего мужа. Просто мы иногда хитрее, затаеннее и упрямее!

– Да уж добиваться своего умеете. Сколько отбрыкивался Хорунжий от Груньки Коровиной! Ан окрутила его девка! Завтра свадьба. Брось, Дарья, в ларец сто золотых. Я буду посаженым отцом.

– Не много ли – сотню?

– Не жадничай. И Хорунжий гол как сокол.

– Мы не обязаны его оперять.

– А уж венчался он по-разбойницки. К чему торопился? Какие были помехи? Звонарю голову отрубил, – сокрушенно вздохнул отец Лаврентий. – На меня пушку нацелил, пистоль.

– Не будем вспоминать об этих мелочах! – начал разливать вино Меркульев.

Отец Лаврентий считал выполненным поручение патриарха о присоединении Яика к Московии церковно. Других заданий не было.

– Верши дело божье, Лаврентий. Не лезь в суету мирскую. У казаков сие опасно. Даже просьбы наших дозорщиков не выполняй. Каждому – свое! – настаивал патриарх.

– У нас там дозорщики?

– Два дозорщика. Один заброшен недавно. Другой от второго поколения. Нет! От поколения третьего! Заслан был его дед.

– И они остаются нам верными?

– С божьей помощью!

Отец Лаврентий догадывался, что один из дозорщиков казнен. Меркульев, наверное, распустил слухи, будто слепой гусляр сбежал. А сам, скорее всего, пытал Грибова и убил. Но почему пытал не на дуване? Должно быть, не хотел принимать на себя вину в его смерти? Или что-то другое было? Трудно сказать. Но кто же второй дозорщик? Меркульев ведь не подозревает даже о том, что есть на Яике еще один царский соглядатай. Атаман уничтожил Грибова и успокоился. Пришельцев на казацкий Яик по третьему поколению было много. По этому признаку не найти человека. Сотни таких: Емельян Рябой, Богудай Телегин, Гришка Злыдень, Федька Монах, Матвей Москвин, Устин Усатый… Кто же все-таки из них воспитан отцом на верность Московии? И насколько ухитрительна дальновидность приказных дьяков! Ведь что получается? Шестьдесят-пятьдесят лет тому назад дьяк послал на казацкий Яик своего человека. Мол, врастай в казачество, молчи! Воспитывай детей на верность Московии! А мы обратимся к твоим детям или внукам при надобности! Наверно, условный знак хранят тоже в три поколения… Любопытно! Впрочем, в церкви тоже есть пример подобный: иезуиты! И такая мысль: царский дозорщик – это сам Меркульев! Может ведь соглядатай пролезть в атаманы.

– В каком ты поколении на Яике, атаман? Не в третьем?

– Нет! Мы, Меркульевы, почитай, в десятом колене. Мы прямые потомки бабки Гугенихи, мы и с Гаркушей в родстве, по преданию.

– А крылья Ермошкины одобряешь?

– Пущай летит. Меня сие не щекотит. Ежли, конешно, благопристойно. И токмо с твоего благословления, отец Лаврентий.

– Почему токмо с моего благословления?

– Потому как на земле я хозяин, а в небе – ты, батюшка Лаврентий.

Ермошкина задумка изладить крылья подружила по-настоящему священника с кузнецом Кузьмой, его сыном Бориской, с Дуняшей Меркульевой. Отец Лаврентий провел с ними в церкви несколько ночей. И даже помогал кроить обшивку крыльев. Бориска твердо пообещал написать в церкви картины страшного суда.

– Мы хорошо заплатим.

– Я задаром разрисую храм, отец Лаврентий. А как показались картины суда на шинке?

– Подслеповат я, Борис. Плохо вижу. Но многое понравилось. Хотя корову не потребно приводить в рай. Помнишь, там у тебя рядом с Марьей Телегиной корова?

– Винюсь, Марья уговорила.

– Ну и шинкаря в раю не надобно помещать. Он нехристь. Хорунжий не годится в святые. Сами видели: отрубил голову человеку божьему – звонарю.

– Сударь был поганцем, – возразил Ермошка. – Гунайка, сын его, тоже паршивец.

– Гунайку я взял звонарем. И он усерден. Из него получится хороший звонарь!

– Звонарь получится! – заметил Бориска.

– У вас ядовитые языки, отроки! – покачал головой отец Лаврентий, отходя в сторону.

Крылья обретали плоть. Они были почти готовы к полету. Ермошка никого не подпускал к ним, даже кузнеца. Посему Кузьма и отец Лаврентий присели у светильников, разговорились.

– Ты знаешь, Кузьма, откуда твое прозвище – Машковец?

– Так прозывали моего отца и деда.

– А что означает сие слово?

– Не все слова обозначают что-то.

– Все, но мы потеряли корни, истоки.

– Что же таит кличка Машковец? Прелюбопытно, отец Лаврентий.

– Сие от слова языческого – «машновать», то бишь «молиться». И доселе в некоторых землях говорят: машновать, машковать… «Маш» – это бог.

– Я всю жизнь молюсь наковальне, отец Лаврентий.

– Не хитри, Кузьма. Фамилия у тебя – Молящийся! А в церковь ты почти не ходишь. Ни разу не был на исповеди.

– Грешен! Но ить «маш» – бог по-язычески!

– Приходи завтра. Не хитри!

– Каяться не в чем! Нет у меня утайной жизни. Весь на виду.

– Покайся хотя бы в том, что мало поклоняешься богу.

Крещенье роняло пушистые снежные хлопья. По приметам – к урожаю. А ночью мороз свирепел. И утром птицы на лету замерзали, падали. Но к полудню потеплело. Снежные перья стали крупнее. У церкви толпился народ. Казаки были одеты тепло: в полушубках, мохнатых шапках, в меховых сапогах. А